?

Log in

No account? Create an account

(no subject)
negoro666_dimon
"Даёшь Сибирь".

«Наш общий восторг, наша радость по поводу освобождения Урала и вступления красных войск в Сибирь, — писал В. И. Ленин 24 августа 1919 г., — не должны позволить нам успокоиться. Враг далеко еще не уничтожен. Он даже не сломлен окончательно.
Надо напрячь все силы, чтобы изгнать Колчака и японцев с другими иноземными разбойниками из Сибири, и еще большее напряжение сил необходимо, чтобы уничтожить врата, чтобы не дать ему снова и снова начинать своего разбойничьего дела»

(События 100 летней давности) (Начало Тобольско - Петропавловской операции (20 августа — 3 ноября 1919 год) .) (Мемуары Чуйкова В.И.) (Продолжение...).

— Даешь Сибирь!..
Ворота Сибири — Курган. В эти ворота влетела и повернула на север, к Белозерску, красная конница под командованием славного предводителя кавалеристов Томина.
Вслед за конницей в Курган вошли мы.
В тот же день выслали разведку. На противоположном берегу Тобола, перед опушкой леса, она была встречена организованным огнем. Мне стало ясно, что противник не оставил выгодных позиций перед городом. Нашим войскам предстояла задача — с боем форсировать Тобол. На всякий случай я в тот же день сам выехал на разведку, переправившись через реку вброд несколько южнее города. Сведения разведчиков и мои предположения подтвердились — здесь противник и не думал отходить.
Согласно приказу начдива находящийся в полку Строганов распорядился: 45-му и 44-му полкам оседлать железную дорогу Курган — Петропавловск и подготовиться к форсированию Тобола, а 43-му отойти на юг с задачей форсировать Тобол и наступать правее железной дороги на станции Варгаши.

После короткого отдыха полк без боя переправился через Тобол, но развить наступление не смог: на этом участке наш путь перерезали протоки и старицы с топкими берегами. И как назло, кончились топографические карты. Сколько этих проток и стариц, как они вьются — никто не мог сказать. Попытался сам с конными разведчиками найти выход из этого лабиринта, но попытка не дала результатов. На восточной кайме поймы, перед протокой, нарвались на засаду, потеряли двух разведчиков, а подо мной была убита лошадь. Запутавшись ногами в стременах упавшего в топкую грязь коня, я чуть не застрял тут надолго, но меня выдернул из этой ловушки Яков Бердников. Тот самый, который говорил, что умеет ездить под брюхом лошади.
Полк остановился, и я вынужден был донести в штаб бригады о том, что наступать на этом участке не могу.
На следующий день рано утром я с ординарцем и двумя разведчиками выехал в Курган в штаб дивизии. Подъезжая к городу, мы услышали артиллерийскую, а затем частую ружейно-пулеметную стрельбу у железнодорожного моста. Я понял, что это было наступление моих соседей, и решил посмотреть, как они действуют.
На северо-восточной окраине Кургана находился командный пункт Строганова и командиров полков. [344]

Несколько дальше, на север от Кургана, также слышалась стрельба. Там сражалась 13-я бригада нашей дивизии под командованием А. Я. Сазонтова.
Было около 8 часов утра. Артиллерия противника, а также бронепоезд и пулеметы наносили чувствительные потери нашим войскам. Каждая попытка переправиться через реку Тобол около железнодорожного моста срывалась.
Присмотревшись к обстановке и осмыслив происходящие события, я пришел к комбригу, у которого в этот момент находились командиры полков, и сказал:
— Такая организация наступления ничего, кроме жертв, не принесет...
Молодости свойственна прямота и непосредственность. Но такой дерзости не ждали от меня ни командир бригады, ни командиры полков, которые по всем статьям имели право смотреть на меня, как на школьника. Ведь все они кадровые офицеры.
— А что ты предлагаешь? — спросил меня Строганов, не сумев скрыть возмущения в голосе.
— Противник пристрелял каждый кустик и каждую кочку. У него здесь сосредоточены основные огневые средства. Если мы не подавим их артиллерией, толку не будет. Кроме того, наступать в светлое время нельзя...
В заключение я сказал комбригу, что если он разрешит мне, то завтра мой полк к обеду форсирует Тобол южнее и, захватив противоположный берег с лесным массивом, прорвет фронт обороны противника.
Такая самоуверенность обидела старших товарищей. Это было видно по их лицам. Находившийся тут же на командном пункте комиссар бригады Горячкин в разговор не вступал. Но когда я, распрощавшись, поехал в штаб дивизии, он нагнал меня и с упреком спросил:
— Зачем ты обидел наших командиров? Что они, не хотят разбить противника?
Я запальчиво ответил:
— Одного желания еще мало... Мне жаль людей наших. Зачем их губить напрасно?
— Хорошо, — понимающе сказал он. — Значит, ты не отказываешься от своих слов, что завтра разобьешь противника, форсируешь Тобол и выйдешь на восточную окраину лесов?
Прикинув еще раз в уме то, что созрело перед разговором с комбригом, я ответил, что словами не бросаюсь, а как [345]коммунист за победу ручаюсь, если разрешат мне действовать здесь по-своему.
Горячкин больше меня ни о чем не спрашивал. Мы вместе подъехали к штабу дивизии. Я пошел к начдиву, а он — в политотдел.
Начдив Карпов встретил меня приветливо — на этот раз я явился к нему одетым по форме. Он расспрашивал о боевой обстановке, которая сложилась на участке полка. Я доложил все по порядку и откровенно.
В кабинет вошел комиссар дивизии Габишев, за ним — Горячкин. Поздоровавшись со мной, Габишев спросил:
— Какой план форсирования Тобола и разгрома противника ты предлагаешь?
Я понял, что Горячкин доложил Габишеву о моем предложении.
Карпову и Габишеву было известно, что за два дня боя полки бригад Сазонтова и Строганова успеха не имели и понесли немалые потери. Начдив сразу заинтересовался этим вопросом. Мне пришлось повторить все то, что я сказал командиру бригады Строганову.
Карпов назвал мое предложение несерьезным, заметив, что я слишком переоцениваю себя и свой полк. На этом, казалось бы, разговор должен был закончиться, но тут снова вмешался Габишев. Он поставил перед Карповым, как говорят, вопрос ребром:
— Почему бы не разрешить Чуйкову наступать в том месте, где он сам напрашивается?
После короткого разговора Карпов под нажимом комиссара согласился с моим предложением. И, вручив мне награду — именные золотые часы — от Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, спросил, что мне нужно и чем помочь полку в выполнении такого дерзкого решения.
— Сейчас же приостановить наступление на всем участке дивизии, — сказал я. — Артиллерия должна прекратить огонь, поступить в мое распоряжение и вести огонь только по моей команде. К вечеру дать связь от артиллерии на мой командный пункт — на южную окраину Кургана. И там же быть начальнику артиллерии дивизии. Другие полки нашей бригады должны быть готовы к развитию успеха и расширению прорыва с утра завтрашнего дня.
Карпов сию же минуту приказал начальнику штаба отдать соответствующие распоряжения. А затем все же поинтересовался, когда я начну наступление. Мне трудно [346] было указать точно, в какие часы начнется дело, и я ответил неопределенно: намерен наступать если не ночью, то на рассвете следующего дня. К обеду обещаю выполнить поставленную задачу...
Когда я уходил от начдива, меня перехватили два комиссара — Габишев и Горячкин — и пригласили в политотдел дивизии. Они, будто сговорившись, спросили: можно ли надеяться, что взятая мною на себя задача будет выполнена?
Я почувствовал их товарищескую тревогу за меня, ответил, что это решение мною обдумано, и просил меня не задерживать: времени для подготовки осталось мало. Что касается успеха, то завтра будет все ясно...
С узла связи штаба дивизии я передал своему заместителю Бухаркину приказание: снять полк с занимаемого участка и к 12 часам ночи привести его на южную окраину Кургана, а штаб полка немедленно выслать туда же с командой конных и пеших разведчиков и двумя станковыми пулеметами.
В основе замысла — внезапность. Поэтому я потребовал прекратить атаки и артиллерийскую стрельбу, чтобы противник убедился, что мы выдохлись и больше не можем наступать в этом районе. Теперь мне нужны были наиболее свежие данные о белых. Их я решил добыть сам, конечно, не силой, а хитростью.
У южной окраины Кургана на Тоболе я знал один конный брод, через который переправлялся сам в день взятия города. У этого единственного брода было решено организовать командный пункт полка.
Сюда был вызван начальник артиллерии дивизии Касимов. Ему была поставлена задача — подготовить огонь артиллерии, главным образом на флангах наступления полка, и не допускать безнаказанного маневрирования по железной дороге вражеских бронепоездов.
Касимов — пожилой, хорошо знающий свое дело артиллерист — не обиделся, что ему ставит боевую задачу молодой, безусый командир. Он воспринял мои указания как приказ и обещал лично управлять огнем артиллерии в предстоящем бою.
Прибыли команды конной и пешей разведки, с ними — моя повозка. Я переоделся в форму белогвардейского подпоручика, ординарца нарядили ефрейтором. Таким обмундированием запаслись наши разведчики при разгроме колчаковцев под Русской Караболкой. Таким образом, конные [347] разведчики с двумя пулеметами, вместе с «подпоручиком» переправились через Тобол. Пешую разведку я также подтянул к переправе.
В трех километрах восточнее Тобола, в кустах между двумя старицами, конная разведка спешилась.
Вместе с ординарцем Петром Якушевым пробрались по высохшей протоке — и лощиной к окопам белогвардейцев. Не доезжая метров трехсот, я, притворившись пьяным, разносил Петра за то, что он плохо вычистил мою лошадь. С криком и бранью мы перескочили окопы, которые тянулись по западной опушке леса, и оказались в тылу противника.
Ординарец, как было условлено, на мои ругательства только подскакивал в седле и повторял:
— Так точно, ваше благородие.
Два раза я хлестнул его плеткой на виду у белогвардейских солдат. Тем самым была создана полная иллюзия, что едет офицер со своим ординарцем. Офицеров в окопах противника не было, а унтеры и солдаты и думать не смели, чтобы спросить о чем-либо разгневанного офицера.
Так мы проехали по опушке леса около четырех километров, просмотрели позиции врагов на всем участке почти до самой железной дороги. Затем повернули обратно и... к своим.
Этой разведкой было определено все, что требовалось для наступления: точное расположение позиций противника, места переправы через Тобол, скрытые подходы к окопам и выгодный рубеж для развертывания наших войск, поведение вражеских солдат и офицеров. Разведчики с пулеметами остались между двумя старицами, а коноводы с конями (около 40 коней) были сосредоточены около брода. Ординарец и я, переодевшись, выехали навстречу полку, который подходил к городу с юга.
Закончившаяся разведка еще более укрепила мою уверенность в успехе. Мне было известно, что в Кургане белогвардейцы разграбили винокуренный завод. Не сомневался, что офицеры увлекутся дармовым спиртным, Когда я проезжал с ординарцем по окопам противника, притворившись пьяным, мое поведение солдаты воспринимали как должное явление. Они прятались в окопы, избегая встречи с пьяными офицерами. А ночью, думал я, и солдаты выпьют... Это было именно то, что нужно для внезапного удара.
Встретив батальоны полка километрах в пяти южнее города, я остановил их на большой привал, чтобы накормить [348]бойцов, а командиров и политработников пригласил на совещание. Совещание длилось недолго. После короткой информации об обстановке на фронте и результатах сегодняшней разведки я изложил план предстоящего наступления. Убедившись, что командиры и политработники правильно поняли мой замысел и порядок его выполнения, я отпустил их в подразделения для подготовки.
Перед заходом солнца полк начал переправляться через Тобол. К часу ночи 1-й и 3-й батальоны уже ступили на противоположный берег без единого выстрела и без каких бы то ни было помех. Эти два батальона были выведены и развернуты на плацдарме в первом эшелоне наступления. 2-й батальон во главе с моим помощником Бухаркиным я оставил в резерве.
Развернув 1-й и 3-й батальоны в цепь, мы около двух часов подбирались к окопам противника. Комиссар Юсупов и я находились на стыке батальонов. Шли тихо, команды подавались шепотом, затем с наступлением рассвета ползли по-пластунски, прижимаясь плотнее к росистой луговой траве. Перед атакой минут пятнадцать лежали, отдыхали и наблюдали за окопами противника. Они стали отчетливо видны.

— Встать! За мной, вперед!.. — тихим голосом передал я по цепи.
Поднялся комиссар. Я — рядом с ним. За нами поднялись все, как один, — и вперед. Кто-то справа не вытерпел, крикнул:
— Ура!..
И все бросились в атаку. Через одну-две минуты мы уже стояли на брустверах окопов, направив оружие на ошеломленных солдат и офицеров. Они подняли руки.
Обезоружив белогвардейцев и направив их в тыл, мы продолжали идти вперед. 1-й батальон прорвался через лес к разъезду Утяк. 3-й развернулся на северо-восток для расширения прорыва.
У железной дороги наши роты встретили упорное сопротивление. Только тут я подал команду артиллеристам открыть огонь. С востока подошел вражеский бронепоезд. Он был встречен огнем нашей артиллерии и тут же ушел к станции Варгаши.
К 10 часам утра полк вышел на восточную опушку леса, прорвав глубокую оборону противника, пройдя с боем около 15 километров. Вслед за нами перешли в наступление остальные части нашей бригады. [349]
К полудню дали связь. Позвонил начдив Карпов. Он поставил мне новую задачу — наступать в северо-восточном направлении на село Барашково. Я попытался объяснить, что люди не спали, устали, им надо отдохнуть. Начдив прервал меня:
— Надеюсь, 43-й полк так же блестяще выполнит новую задачу и тем самым окажет помощь другим полкам дивизии, которые в ней так нуждаются. — И тут же, как бы между прочим, добавил: — 43-й полк представляю к правительственной награде.
В этом бою мы захватили более 500 пленных и три пулемета. Прорыв и дальнейшее наступление нашей дивизии слились с общим наступлением войск 5-й армии. Противник, потеряв выгодную позицию на реке Тобол, начал отход на восток.
Для меня этот бой послужил экзаменом на право принимать самостоятельные, дерзкие решения. В бою осмысленная дерзость нужна, как птице крылья. И главное, я поверил в истину: не боги горшки обжигают...